«Накануне» – первое название пьесы Максима Горького «Егор Булычов и другие», по которой поставлен спектакль. Текст 1931-го года о событиях и настроениях начала 1917-го – накануне больших революций; вроде бы, совсем не про здесь и сейчас. Однако вышло горячечно актуально.
Как сегодня ставить Горького – в новом веке почти забытую театрами пьесу, которую автор определил ускользающим от жанровой определённости словом «Сцены»?
Плюс в том, что равняться на предшественников нет нужды;
самая известная версия «Булычова» принадлежит не театру, а кино – фильм Сергея Соловьёва, решившего ставить Горького будто ставит микс Толстого с Чеховым. То есть, делая акцент не на обстановке «накануне», а на частной драме умирающего от рака делового человека – крупного костромского купца, матёрого капиталиста, у которого вдруг «рак в печёнке».
И никто не выскажет – как высказал САСу в 1972-м тогдашний киношный министр – «у кого получил лицензию на отстрел классики молодой режиссёр Соловьёв?» Рощин сам уже классик – но классик необычный, не забронзовевший в тиражировании себя. Я до сих пор воспринимаю его как молодого режиссёра – поры театра «А.Р.Т.О.» – потому что все спектакли ставит с молодой фантазией и энергией. В новой работе их проводником становится неистовый Константин Райкин – новый Булычов, разом злой и уязвимый, властительный и растерянный, мудрый и неразумный;
грандиозная роль – парадоксов друг.
Про самую очевидную трудность в экранизации (или инсценировке, не суть) Горького забавно рассказывал тот же Соловьёв. «Мучительно долго – семь месяцев – писался сценарий: дело оказалось тяжелым донельзя. Причем не из-за сложности переложения пьесы для экрана – мне просто никак не удавалось понять, кто кем кому доводится. Кто Достигаев? Кто кому шурин? Кто свояк? Кто в кого стреляет? Какого медведя кому дали? Все эти отфонарности, которыми Горький щедро пересыпал свои творения, доводили меня почти до маразма. Я даже расчертил себе специальную схему – родственных связей – и повесил её перед собой на стенке. Если бы не эта схема, в пьесе бы мне никогда не разобраться – из текста ничего не понять. Этот мог быть мужем, а мог – и свояком, а тот – и шурином, и зятем, и вообще – кем угодно. После того как эта премудрость одолелась, работа пошла более или менее сносно, и сценарий наконец удалось закончить». Не знаю, какие схемы чертил Рощин, но путаницы в паре десятков героев не возникает,
ломать голову, кто есть кто, не приходится, даже если пьесу не читал/не перечитывал.
В эпоху же автора команда спектакля погружалась точно: часть промо-фотографий сделана в Музее-квартире А.М. Горького, за что театр музейную дирекцию благодарит.
В мемуарах Соловьёва встретил ещё одно занятное наблюдение – про первую постановку «Булычова» в 1937-м: «говорят, представление шло под непрерывный победный хохот зрительного зала. Видимо, такое уж было тогда время: казалось, истина в последней инстанции найдена, всем ясно, кто хорош, а кто плох, кто на «той улице живет», кто – «на этой». Сегодня
«разные улицы» разнятся до неприличия, только никакой истины в последней инстанции не существует – сколько бы властная «последняя инстанция» не пыталась её навязать.
Хохот остаётся – от резко подмеченной дурной бесконечности повторяющихся исторических обстоятельств.
От вероятного узнавания буржуазной публикой 2026-го года себя в российской буржуазии года 1917-го
(в этом плане «Накануне» – при всей радикальной непохожести – перекликается с «Дачниками на Бали», в которых «Дачников» Горького переделал Константин Богомолов). От, наконец, уймы гротесковых, осознанных остро комических эпизодов: текст, который Соловьёв точно называет «трагической фантасмагорией», Рощин ставит как фарс. Не то, чтобы совсем мизантропический, но без явных симпатий к обитателям всех улиц.
Тон задаётся уже до «официального» начала спектакля – пока звучит уникально раздражённое райкинское обращение к залу о необходимости выключить телефоны и запрете на фото-видео во время действия: булычовская полюбовница, горничная Глафира (Алёна Разживина) бьётся головой о стену – это очень смешно и очень жутко (а к обращению всё равно не прислушиваются – и телефоны звонят, и камеры включаются – хоть буквально кол на голове теши).
Фарсовый угар – как эстафетная палочка – передаётся от персонажа к персонажу;
от юной Василисы Чемезовой (в другом составе – Анны Петровой) в роли внебрачной дочери Булычова Шуры – приме «Сатирикона» Агриппине Стекловой в роли нелюбящей и нелюбимой жены Булычова Ксении (и в роли её сестры-игуменьи). От дикого, почти клоунского дуэта Полины Райкиной и Дениса Суханова в ролях дочери Булычова от Ксении Варвары и её мужа-«адвоката» Звонцова – Сергею Бубнову в роли ушлого барина Достигаева.
Декорация – деревянная выгородка универсально зажиточного дома, построенная Рощиным-сценографом – аскетичное пространство, где из всей предложенной драматургом «громоздкой мебели» остался один исполинский стол (есть ещё памятная деталь – выдвижной бар, наполненный флягами с разнообразной «померанцевой», которую так заразительно жаждет Булычов). Пустота, легко заполняемая карнавальным бесчинством;
великий пик – коллективный зонг «Развращать»,
родившийся из желания-фразы Шуры «Мне – развращать хочется, мстить»; под зловещую цирковую музыку Ивана Волкова, постоянного соавтора Рощина (здесь – только в качестве композитора, не актёра).
А первое появление Булычова, после посещения раненых – «Народа перепортили столько, что страшно глядеть...», мороз по коже – в кресле-каталке, направляемой попом Павлином (Антон Кузнецов) с клобуком, больше напоминающим средневековую карнавальную митру, на голове (художник по костюмам, остроумно стилизованным с эффектными отклонениями от времени действия – Екатерина Коптяева).
Какое, милые, у нас средневековье на дворе?
Премьерный спектакль – буквально волнами, то восхищает, то утомляет.
«Сатирикон» вообще громкий театр,
зашкаливающая экспрессия – почти фирменный знак, и тут она словно удваивает-утраивает громкость расположенного к широким жестам театра Рощина. В целом такое умножение работает, но местами – что может отшлифоваться со временем – оборачивается мельтешением, замыливает глаз, затушёвывает смысл децибелами.
По справедливости, вторым после Райкина актёром «Накануне» стоило бы назвать занимающего в программке последнее место Тимофея Трибунцева;
Трибунцев восприимчивее всех к избранному Рощиным жанру сердитого фарса.
На него возложено с полдюжины небольших ролей – помимо разных государственных людей, вроде лесничего или полицейского низшего чина, это целая галерея убийственно смешных знахарей и знахарок, к подчас демоническим услугам которых прибегает отчаявшийся Булычов. Среди их методов найдётся и положение во гроб: смерть в «Накануне» тоже восходит к средневековым карнавалам.
Галерея целителей включает Трубача – «Гаврило-архангела», и общую атмосферу спектакля лучше всего формулирует сам Булычов – «Глуши, Гаврило! Светопреставление! Конец миру... Труби-и!..»
Трубят, пускаются в эротические эскапады, бредят революцией – как горло бредит бритвою,
делят наследство – как шкуру ещё неубитого медведя (тоже, кстати, заметное действующее лицо, которое в мохнатом костюме играет тот же актёр, Арсен Ханджян, что и революционера Якова Лаптева). Пируют, короче, во время чумы. Сто процентов понимания.
