Иллюстрация поэмы Гомера: чаще аккуратная, иногда необязательная, редко – вдохновенная. Эпос с антигероическим и антивоенным пафосом. Батальное фэнтэзи, где почти не проливается кровь – несмотря на человеческие смертоубийства и плотоядных чудовищ: большой Голливуд щадит чувствительные души.
Не беря в расчёт разве что упёртых логоцентриков, не прощающих кинематографистам вольности в экранизациях. На выходе из зала я стал свидетелем возмущённейшего спича, с которым умник средних лет обращался к спутнице: дескать, как так, у Гомера столько богов, а здесь, считай, ни одного, только Афина, да и та... (обойдёмся, по возможности, без спойлеров). По мне, скрупулёзно сравнивать фильм и литературный первоисточник, особенно такой, написанный гекзаметром и требующий определённых (немалых) усилий для чтения, труд – ложное движение.
Спасибо Гомеру за сказания, спасибо Нолану за их популяризацию.
Дальше делюсь немногочисленными мыслями-впечатлениями от фильма, без оглядки на памятник литературы.
На Итаке женихи досаждают Пенелопе (Энн Хэтуэй), без малого 20 лет назад покинутой ушедшим на войну мужем; сильнее всех – скользкий тип Антиной (Роберт Паттинсон), уклонившийся в своё время от выпавшей по жребию воинской службы. Почти взрослый сын Пенелопы и Одиссея Телемах (Том Холланд) агрится на непрошенных гостей, оттачивает боевые искусства с отцовским ещё наставником, полуслепым рабом Эвмеем (Джон Легуизамо) и снаряжает корабль для встречи с Менелаем (Джон Бернтал), одним из военачальников похода на Трою – в надежде узнать, жив или мёртв блудный отец. В то же время забывший прошлое Одиссей объедается наркотическим лотосом в эротическом плену Каллипсо (Шарлиз Терон).
С медленным, но верным возвращением к Одиссею исторической памяти и из ведущихся параллельно рассказов Менелая узнаём о приключениях пассажиров Троянского коня и мы.
Бойня и сожжение троянских стен вынесены ближе к финалу и звучат как плач по гибнущей цивилизации – вместе с плачем Одиссея, осознавшим гибельность всех военных походов, по собственной жизни и судьбе.
Первый час «Одиссеи», по мне, довольно мучительное зрелище. Я пребывал в недоумении: как так, Нолан – официально первый мегаломан и перфекционист современного мейнстрима, снимает на 70-миллиметровую плёнку и истязает актёров сотнями дублей, а выглядит всё так поразительно блёкло, без цепких деталей, с диалогами, построенными на скучных восьмёрках;
какая-то дежурная, необязательная картинка.
Вспомнился древний анекдот про Вовочку, написавшего на доске «У меня самый большой член» и оставшегося в классе наедине с заинтригованной учительницей. Выйдя к иззавидовавшимся соученикам, Вовочка застёгивал ширинку и довольно говорил: «Главное в нашем деле– реклама!». Вот, типа, и Нолан такой – саморекламщик.
Какую-никакую эмпатию в этом декоративном мире вызвал только циклоп Полифем – жил себе отшельником нелепый одноглазый гигант, никого не трогал, пас овец, питался сыром, но набежали агрессивные муравьи и уничтожили беднягу – не исключено, что
такой, почти экологический мотив, Нолан и закладывал.
А вот комический момент явно непреднамеренный: когда уже ослеплённый циклоп обращается с косноязычной мольбой к богу-отцу Посейдону, один из соратников Одиссея, удивлённый тем, что оно, оказывается, разговаривает, спрашивает: «Может, договорится с ним?» А Одиссей так печально-печально отвечает: «Думаю, что уже поздно».
Побег уцелевших странников из пещеры, сквозь рощу в горах – первый, кажется, эпизод, стоящий большого экрана; что-то похожее на кино, а не на старательную и плоскую иллюстрацию. Чернокожая Елена обезображена шрамами – следующий запоминающийся режиссёрский жест. Хотя натурализма в фильме раз, два и всё; даже Полифем пожирает одиссеевых молодцев деликатнее, чем в провинции лузгают семечки. Капли крови – даже в битвах или во время финальной схватки с женихами – можно посчитать на пальцах. Вспоминая о том, как несколько суток подряд сидели внутри троянского коня, Одиссей отчаянно говорит, что сидели по горло в моче и дерьме – но
весь физиологический реализм только на словах, не пахнет;
не какая-нибудь, в общем, «Королева Марго» Патриса Шеро, всё гладко.
Вовлёкся я в фильм – более-менее – когда Одиссей сотоварищи попали в сельское царство волшебницы Цирцеи (Саманта Мортон); превращения, которым она подвергает своих жертв, осуществляются вручную, и этот сильнодействующий эпизод – один из редких эпизодов, где
в гладь фильма вторгается плоть.
Чёрная нефть-вода Аида – тоже интересно придумано, а вот сирены – позор: нечто в комбинациях телесного цвета, распластавшееся по скалам.
Больше, вроде бы, и вспомнить нечего, хотя из зала вышел всего пару часов назад.
Я так понимаю, что для Нолана важным было гражданское антивоенное высказывание.
Ну и по фемповестке прошёлся по касательной, не просто же так Пенелопа клянёт женскую долю – быть в вечном подчинении у тех, чьё единственное дающее власть достоинство – щетина на щеках. Хорошо, конечно, что остаются ещё большие фильмы, которые все обсуждают (и на дневном сеансе в будний день в зале было человек триста, как спартанцев – повезло той короткометражке, на «предсеансном обслуживании» которой пиратски крутят «Одиссею»). И фильм, если забыть первый час, небезынтересный, зрелищный, с уверенными драматическими ролями. Но я, честно, не вижу какой-то существенной разницы между этой «Одиссеей» и, скажем, эпиком Андрея Кончаловского тридцатилетней давности или недавним «Возвращением Одиссея» Уберто Пазолини с Рейфом Файнсом и Жюльетт Бинош. Не хватило им в их деле рекламы.