В роли крепостной актрисы неполных девятнадцати лет – Ольга Остроумова, в заглавной роли крепостного парикмахера, «художника по чубчикам» – Дмитрий Агафонов, артист МТЮЗа, где Гинкас превращал в поле спектакля все пространства – от «нормальной» большой сцены до лестниц и закутков под крышей.
Новая постановка – на модной нонконформистской площадке, где резвится молодой театр «Озеро» и ставит хиты Антон Фёдоров. Спектакль Гинкаса для Пространства «Внутри» свой – театральной свободе классика позавидует любой молодой;
в «Тупейном художнике» и свежесть, и смелость; и скорость – азартная работа проносится за неполные два часа.
И подвал «за Гоголь-центром» спектаклю подошёл идеально: суровое сумрачное пространство – самое то для жестокого рассказа об обречённой любви и несвободе как родовом проклятии России.
«Тупейный художник» – бедный театр: оба слагаемых – театр и бедность – заявлены сразу. Реквизита, считай, нет – грубый деревянный стол, табуреты, лагерный ватник, где-то по углам, на обочине подозрительно поблёскивают золотом волны парчи.
И театр – сразу, в лоб: артисты вваливаются гурьбой, едва сам Кама Миронович заканчивает обращение к зрителям насчёт мобильных телефонов – не раньте артистов перепиской с бабушками,
артисты рядом с вами. Весёлая компания – будущий герой, тупейщик Аркадий (то есть, парикмахер и гримировщик, который всех крепостных артисток графа «рисовал и причесывал») уписывает мандаринки – и угощает самую везучую зрительницу во втором ряду; дистанция с залом, действительно, минимальна. Все в casual, костюмами станут только те самые лагерные телогрейки; такую предложат и Ольге Остроумовой, входящей в зал под двойные аплодисменты – и партнёров-актёров, и зрителей; звезда по роли и в реальности; обаятельно смущена вниманием: «хватит, хватит». Пора от игр переходить к Лескову, к его «рассказу на могиле»: шутки кончены, хотя смешных сцен впереди будет немало. Что не отменяет жути происходящего в имении графа Каменского, потомка убитого за неслыханное тиранство монстра, тоже ещё того чудовища, любившего, однако, театр. Нездоровой любовью.
Остроумова напевает беззаботно песенку, что-то про «пока любовь кипит в крови» (чуть переиначенный романс крепостного музыканта и композитора Александра Гурилёва) – уже примеряясь к роли Любови Онисимовны, юной крепостной актрисы – лесковский рассказчик встречает её уже белой как лунь; для Остроумовой не проблема грандиозно сыграть все ипостаси героини, о чём дальше скажу отдельно. Агафонов – актёр-виртуоз, органичный и в антифашистской трагедии Лизы Бондарь «Пятая печать», и в инновационном «Винни-Пухе» Шерешевского – уже немного Аркадий, порхает мотыльком, выделывая балетные па. И, вслед за Лесковым, чей прозаический текст от первого лица легко, будто в формате пьесы и написан, переложен на голоса ведущего актёрского квартета, поясняет, что художники – не только те, кто удостоены этого звания «академиею». Вспоминает знаменитого американского писателя Брета Гарта, сказывавшего о необычайной славе художника, работавшего над мёртвыми.
Тут мне повезло стать визави героя и вплотную увидеть достижение того американского художника – на экране мобильного телефона, от которого Остроумова в ужасе отворачивается.
«А Аркадий рисовал и причёсывал одних актрис – живых!» – нахваливает тупейщика Любовь Онисимовна, и наглядно, вместе с Агафоновым-Аркадием, это процесс демонстрируют.
Весёлая нотка обрывается с вхождением Александра Тараньжина, тюзовского старожила, в роль графа Каменского – тяжёлого на руку и сердце; Аркадия от всех отличавшего, одевавшего прелестно, но... За этим «но» – имитация удара: «держал в очень большой строгости». «Кроме как в театр, Аркадий никуда выхода не имел... денег не видал» – ну это и правда даже милость; хотя бы собаками, как духовенство, не травил.
Тараньжин пугающе достоверно играет банальность зла – обыкновенного такого человека, скупого на чувства, щедрого на зверства, которые для него самого – дело житейское; часть порядка вещей.
Поступая в актрисы, героиня Остроумовой заливисто исполняет песню на стихи потомка крепостных Николая Цыганова «Смолкни, пташка-канарейка! Полно звонко распевать, перестань ты мне, злодейка, ретивое надрывать!». Вот это «Смолкни, пташка-канарейка», такое игривое из уст восемнадцатилетней девушки, Гинкас превращает в зловещий рефрен спектакля; так тут и живут, при всех государях, при всех императорах.
Четвёртый участник драматического квартета – ещё один тюзовец, Илья Созыкин – играет деревенского брата графа монстром более очевидным: дикарь, «заволохатевший» в своей глуши, лютует от общей тёмности – жуть, конечно, но не без некоего дурного обаяния. Пули в пистолет заправляет как какой-нибудь тарантиновский персонаж; без того адского льда, что сковывает лицо героя Тараньжина. Загадка, конечно, как в такой среде выживало – и выживает – что-то разумное и доброе. У Лескова всё заканчивается мрачнее некуда – не спойлер, рассказ известен (если не читали, то могли видеть фильм Ильи Авербаха «Драма из стариной жизни»), и автор не в чёрных списках (что, при нынешнем государственном дискурсе, даже удивительно).
Лесковскую историю Гинкса рассказывает с уважением к фабуле: его спектакль – это и качественная беллетристика, почти экшн-драма,
в которой большая и безысходная любовь, попытка побега, коварство судьбы. Зрелище, созданное без пренебрежения сюжетом; чтобы никакой зритель не заскучал.
Гинкас говорит замечательно лёгким театральным языком, действует эскизным методом. Фиолетовый скотч на мордасах графского брата – бугры, которые, окромя тупейщика, никто брить не отважился.
Кровь – как помада на губах,
а робкая нежность-интимность Аркадия и Любови Онисимовны – порох пудры, слетающий с длинной гримировочной палочки; никак не забыть эту пыльцу в лучах софита, никак. Как и треск зубьев деревянной щётки: их Аркадий ломает, перечисляя виды графских «мучительств»; простой и гениальный театральный жест.
Кошмары – кошмарами, но текст Лескова звучит песней: Гинкас и его команда перекладывают его на сказовый лад – и о том, что Лесков ещё и автор «Левши», вспоминаешь часто. Ближе к финалу спектакля к драматическим артистам присоединяется певица Мария Нефёдова, руководитель Ансамбля Дмитрия Покровского; она сыграет Дросиду со скотного двора, и она будет петь – протяжную песню-плач. Это красивое дополнение, но, на мой личный вкус, такое прямое песенное выражение русской тоски – слишком красиво и выглядит именно что дополнением для бедного театра жестокости.
Остроумовой уже всё сказано.
Роль, без всяких оговорок, великая. Остроумова играет не только все «паспортные» возрасты своей героини – она играет возрасты эпические; солнечную невинность и крах; пользу и тщету всего сущего. Первая страшная сцена спектакля случается, когда, молниеносно переходя от радости девчонки, что просится в актрисы, Остроумова спокойно, отстранённо, без педалирования рассказывает о бытовании крепостных актрис, чью девственность граф берёг исключительно для собственной похоти. «При нас были приставлены пожилые женщины, у которых есть дети, и если, помилуй бог, с которою-нибудь из нас что бы случилось, то у тех женщин все дети поступали на страшное тиранство». Мороз по коже, тиранством русские дворяне превосходили НКВД – леденящий хруст деревянной расчёски ещё впереди. Обречённую на совращение графом Любовь Онисимовну «убирают» в ту самую золотую парчу и нездешний сценический наряд (Гинкас проводит параллель с судьбой девы-мученицы Агаты) – Остроумова без слов и жестов играет судьбу всех мучениц.
В последние годы Гинкас инсценировал несколько русских повестей; вместе с «Тупейным художником» в трилогию складываются поставленные в родном МТЮЗе «Отец Сергий» по Толстому и «Записки покойного Белкина» по Пушкину. «Художник» – самый чёткий; самый прямой; колыбельная в нём – «баю-бай, поскорее помирай», завершается он замкнутым кругом поминальных стаканов.
Утешителем Гинкас не был никогда, но всё же последнюю строчку повести Лескова – «Более ужасных и раздирающих душу поминок я во всю мою жизнь не видывал» – к спектаклю никак не применить.
И свет во тьме светит, пусть природа этого света науке неизвестна.
© Фотографии Елены Лапиной предоставлены пресс-службой театра.