Теперь на экранах кинотеатров в проекте TheatreHD. Музыкальный эпос разворачивается в одной локации – Колонном зале Дома Союзов, что не сказалось на размахе: в этой густонаселённой вселенной нашлось место – помимо двух вынесенных в заглавие понятий – экзистенциальным кризисам, чёрному юмору, любви и жажде счастья
Дмитрий Черняков придумал для спектакля свою увертюру. Это – тишина. Оглушительная, тотальная, со сцены – погружённого во тьму парадного зала, где, как в укрытии или на вокзалах лихих лет, вповалку лежат люди. – разливается по залу. Эти две минуты тишины, не нарушаемой даже появлением князя Андрея Болконского (Андрей Жилиховский), действуют не менее сильно, чем вся великая и величественная музыка Прокофьева. Которую оркестр, ведомый Владимиром Юровским, прочувствовал, кажется, каждой клеткой.
Качество исполнения в театрах такого уровня, как Баварская опера, обычно по умолчанию, что и обсуждать, но тут речь не просто о качестве:
страсть, напор, мощь штормового девятого вала и Бог весть как сохраняющееся в этой ядерной энергетике изящество, почти салонная элегантность. На моей оперной зрительской памяти таких музыкальных откровений не так много; и, кстати, основная их часть связана со спектаклями Чернякова (и, снова кстати, два из них – «Хованщина» и «Диалоги кармелиток» – поставлены в том же Мюнхене, с дирижёром-каллиграфом Кентом Нагано).
Молчание пролога – относительное:
эпиграфом к спектаклю становится цитата из антивоенной статьи Льва Толстого «Одумайтесь!», написанной в 1904-м. Её первые строчки – «Опять война. Опять никому не нужные, ничем не вызванные страдания, опять ложь, опять всеобщее одурение, озверение людей» – горят на электронном табло для субтитров, в немецком и английском переводах. Сложно тут не вспомнить фильм Киры Муратовой «Астенический синдром», в самом начале которого сбивчивый хор трёх старушек вещает: «В детстве, в ранней юности я думала, что стоит всем людям прочесть Льва Николаевича Толстого, то все всё поймут и все станут добрыми и умными». Видимо, не прочли или не поняли. Ну да ладно, от фантазий – к реальности, к спектаклю.
Болконский – фирменный герой Чернякова, узнаваемый по непременной куртке-парке (он бережно укроет ей кого-то из спрятавшихся в колонном зале ожидания) – приходит в растерянных чувствах, одержимый тоской и суицидальными намерениями.
Черняков, вкладывая в руку князя пистолет, разве что чуть усиливает кризис, предписанный герою либретто:
«Весна, и любовь, и счастье – всё это глупый, бессмысленный обман. Нет ни весны, ни солнца, ни счастья». Гибельное уныние Болконского развеивает – на какое-то время – чудный дуэт Наташи Ростовой (Ольга Кульчинская) и Сони (Александра Янгель). Глядя на девушек, действительно, трудно не поверить в возможность счастья и радости. Даже в мрачных условиях убежища.
Сам спектакль при этом равно далёк и от уныния, и от эйфорического благодушия;
и с героикой оперы у него свои, парадоксальные отношения. Это трезвый, где-то саркастичный, где-то трагический (иногда сарказм и трагизм едины) взгляд режиссёра, взгляд художника на вечное существование между войной и миром; в минуты радости и минуты тягостных раздумий. Громогласный ура-патриотический эпиграф – «Но наша Родина не вставала еще во весь свой грозный исполинский рост. И горе ждет врага в час, когда встанет она» – Черняков выносит в начало второго акта, в начало «Войны», перед восьмой картиной (выбрав второй из предложенных композитором вариантов). И это леденящий кровь эпизод: ярость, по Чернякову, благородной не бывает.
А мир – хрупкий, пребывающий в тревожном предчувствии скорого конца – всё ж наряден, чарующ, весел:
как игра в серсо (привет Анатолию Васильеву?) или странный новогодний бал, в который Черняков превращает бал «у екатерининского вельможи», первый бал Наташи, где император Александр I вышагивает Дедом Морозом. И гости вырезают веера и украшения из старых газет – очень трогательная, очень советская – но без липовой ностальгии – деталь. Также несказанно трогателен вальс – одна из сильнейших сцен спектакля; впрочем, слабых и проходных тут нет, что даже удивительно: мастерство мастерством, но это эпик, чистое время – три с половиной часа, и действующих лиц на сцене больше, чем зрителей в камерных театрах, однако же никаких провисаний. Когда начинается вальс, прекращаются хороводы и весёлое столпотворение, все гости, как на стоп-кадре в кино, замирают, только пожилая пара решается медленно танцевать, за ней – другая, моложе и резвее. Только после их примера и Наташа (наследница по прямой Татьяны из черняковского «Евгения Онегина») подбросит в воздух бумажные снежинки и попробует растормошить Андрея – он стесняется неуклюжести, не танцор; удивительная сцена, где пластика говорит об отношениях не меньше слов и музыки.
Про то, что Черняков ставит оперы как драматические спектакли, тщательно продумывая характеры, избегая общих мест, сказано много-много раз. Как и про то, что Черняков – певец частной жизни,
любые сплочённые коллективы в его спектаклях – угроза и опасность.
«Война и мир» – классический Черняков. Собственно, батальных действий в спектакле нет, военачальники с обеих сторон – персонажи, скорее, комедии: Кутузов (Дмитрий Ульянов) – этакий боец-«расстрига», явно из неофициальных воинских формирований, жующий франтоватый галстук Наполеон (Томас Томассон) – вообще чистая карикатура, сбрендивший мегаломан-недоучка. Бородинское сражение, да и вся война – ролевая игра; в которую, впрочем, заигрываются до реальной крови и смерти. И ужас Пьера Безухова (Арсен Согомонян), ставшего свидетелем расстрела, не игрушечный.
Хотя и смешного в спектакле достаточно: европейские мародёры тащат «для крошки Жанет» картины с изображением русских композиторов-классиков; реплика французского лейтенанта «пусть французский мастер вернется во Францию» приписывается портрету самого Прокофьева (в финале же Кутузов восходит на погребальное ложе – Черняков очевидно отсылает к похоронам Сталина, умершего в один день с Прокофьевым). Война же по Чернякову – ситуация, в которой частная жизнь становится невозможной;
исторический момент, где балом правит возбуждённый коллективизм.
Черняков выбирает одиночек; индивидуальные чарты; личное счастье и личную боль.
