Лютая сатира и сюр почти линческого разлива; перифраз гоголевского «Ревизора» и ненавязчиво ностальгическая лирика – много чего есть в глубокой, гомерически смешной, местами мрачной, но в целом жизнеутверждающей «Дыре».
Гибрид плаката и занавеса разделяет сцену надвое. Левая сторона скрыта за белой завесой, правая – за красным кумачом с Ильичом, рьяно зовущим к свершениям во имя торжества коммунизма.
За коммунистической частью сцены – шум.
Его происхождение опознаётся моментально и безошибочно: пьянка-гулянка без берегов. Очевидно – если сопоставить плакатного Владимира Ленина и поющего Валерия Леонтьева – где-то на заре 1980-х. Фигуранты застолья выбегают, а то и выползают с той стороны занавеса ещё до третьего звонка; и виновник торжества (пока ещё не коммунизма), председатель районного масштаба Николай Иванович Головатюк (Александр Антипенко), выйдет до официального начала спектакля да тут же и присядет-приляжет в алкогольном ауте.
Кажется, ни в одном другом театре мира (включая знающий толк в градусах театр Оскараса Коршуноваса) «веселие пити» не показывают так достоверно и заразительно, как в СТИ. Руководящая верхушка города Дырова – «огоньки одноэтажных домов, кривая опустевшая улица, по которой уходит одинокий козёл» – любит и умеет выпивать; собственно, отдельный спектакль можно было сложить из одной только питейной оргии – проводов Головатюка в отпуск.
Компания – загляденье, как на лицо, так и по фамилиям.
Развесёлый (но на каждого по папке-досье собрал) фининспектор Бейсябога (Александр Медведев). Зав местного районо в парадной рубахе непреднамеренно навыпуск Карандасов (Даниил Обухов). Святой пропойца с рыбкой на вилке, редактор газеты Владыко (Сергей Аброскин). Не позволяющий подносу с водкой опустеть, меланхоличный распорядитель бедлама, зав торговлей Меламудов (Нодар Сирадзе). Огненная леди, возглавляющая отдел культуры эротоманка Безбрыжая (Варвара Насонова); под бессмертный «Клён» группы «Синяя птица» устраивает энергичный – чисто «бушевание электродов» – танец, идеально материализующий народную пословицу «пьяная баба шахне не хозяйка». И возвышается над всеми сам Владимир Ильич с пивком; как выяснится, не призрак вождя, а жутко схожий с ним Нужнов (Глеб Пускепалис), «мрачный Герасим», директор быткомбината.
Пьют, танцуют – насколько хватает последних сил,
используют «мадам» Безбрыжей («мадам» на дыровском фольклоре означает ту дамскую часть тела, что отрывают – или не отрывают – от стула) подставкой для шаловливых рук, провожают-спроваживают начальника и ждут появления его заместителя, скользкого типа Баламутенко (Вячеслав Евлантьев).
Женовач останавливает время мизансценой-стоп-кадром: кафе-шантан в правой стороне сцены прерывается параллельной историей с левой стороны. Здесь, в открывающемся за белым полотном чёрном проёме появляется лирический герой, отправленный в Дыров по распределению «бедный Юрик» – учитель-историк Звонарёв (Александр Николаев). В его монологах-воспоминаниях мерцает то ли девушка, а то ли виденье Инезилья (Алёна Семёнова) и звучит фраза «с чего началась моя жизнь... или сон»;
фраза про колорит времени с картин Босха, где явь лишь прикидывается сном.
Фразы, не менее важные для спектакля, чем ключевой сюжетный поворот: явившийся, наконец, в ресторан спецобслуживания Баламутенко ставит перед временными подчинёнными задачу: собрать, согласно сезонному плану по консервированию, 200 бочек воробьёв. И город начинает охоту, жертвами которой становятся и птицы, и люди.
Например, хрупкая, как блокадница Елена Пардо (Виктория Воробьёва), одна из двух любовниц «левого» Юрика-Йорика, либеральная музичка, возмущённая экологическим произволом. Вторая – могучая физручка Валя Фосс-Дивизионная (Анна Рудь) – наоборот, выступает за полярный политический лагерь и готова силами народных дружин истребить всех инакомыслящих вместе с воробьями. Это очень смешное (как почти всё в спектакле) высказывание по поводу революционного движения и охранительной реакции;
достаётся обоим лагерям, но авторские симпатии, конечно, на стороне сил добра
и примкнувшего к ним «ЯМыЗвонарёва», которого Пардо подбивает на протест поцелуями.
Галин, придумавший заваруху с воробьями – говоря словами Пардо, «необратимый кошмар, в который разум отказывается верить, но как не верить, когда всё это происходит» – явно вдохновлялся опытом китайского народа, по воле председателя Мао истреблявшего пернатых как вредителей. Зрители помладше это, возможно, и не считают, но для Женовача эхо реального исторического опыта очевидно.
За локальными кошмарами-приколами нашего городка видится глобальная картина абсурдистского излома изначально благой коммунистической идеи.
Неудивительно, что написанная в 1975-м «Дыра» была впервые поставлена самим Галиным в «Табакерке» только в 1988-м, в разгар перестройки. В тексте – гигантский, привязанный к эпохе тотального дефицита сатирический пласт, чего стоит хотя бы печень трески, которую как приманку для воробьёв ушлые торгаши списывают вагонами-рефрижераторами.
Но вот интересная смена оптики: старая сатира сегодня воспринимается как отчаянный сюр.
И развязка, цитирующая немую сцену из «Ревизора», это насколько Гоголь, настолько и Линч. Эпизод, кстати, незабываемый, начинается с откровения всегда гениального Аброскина «открылись удивительные вещи», завершается уморительным замешательством, когда Пускепалис стыдливо запихивает схему «скворечников»-ловушек под стул, а Аброскин парадоксально блаженно улыбается.
Абсурдизм – абсурдизмом, сюр – сюром, однако «Дыра» получилась и очень человечным спектаклем; не про маски – про людей. «Второй жизни никто не обещает, жизнь она, оказывается, такая», – рассуждает выпущенный на свободу Звонарёв; вот про единственную и неповторимую, невыносимо лёгкую жизнь получилось тоже. И на похоронах одного из героев, не буду раскрывать какого, возникает ещё одна дыра – уже не из похабных частушек, уже не имеющая отношения к жаргонному названию Дырова;
последняя, могильная дыра – потусторонние сквозняки гуляют даже в таком, сугубо приземлённом мире.
Но это не конец; и глобально, и не конец спектакля, который Женовач завершает хэппи-эндом под привязчивый шансон. Не смущайтесь, шансон – это ведь старинное, вечное, и тут есть хорошее.
