Роман, разошедшийся на цитаты. Инсценировался, несмотря на шлейф легенд об опасности этого предприятия, уйму раз. Новая версия будто бы не стремится ошеломить радикально новым прочтением; Шерешевский даже ничего не дописывает от себя – в «титрах» в кои-то веки нет его альтер эго С.Саксеева. При этом спектакль удивляет.
«М&М» – это много пластов и очень много, особенно если приплюсовать всех гостей на сатанинском балу, героев. В Театре Наций Лепаж с цирковой сноровкой распределил их между относительно небольшим числом актёров и тем не менее, от персонажей – таких яркокрасочных – обычно не отказываются. Шерешевский ограничивается всего четырьмя исполнителями и минимумом действующих лиц.
Так – для примера – один Азазелло отвечает за всю воландовскую свиту – и замечательно.
В начале спектакль выглядит интеллигентным пересказом романа в камерной компании;
все всё знают, но отчего бы не вспомнить любимые страницы.
Необязательно в предписанном автором порядке – и начинают не с дьяволиады на Патриках, а, собственно, с (за)главного, с встречи Маргариты и Мастера, с жёлтой мимозы, рисуемой от руки и проецируемой на экран. Шерешевский метко использует предметный театр: фигурки-големы играют свои миниатюрные роли. Иногда – весьма впечатляюще: так в момент последней встречи Мастера и Маргариты руки актёров засыпают миниатюрных куколок белой солью – или белым песком; в общем, прахом времени.
А осину для висельника Иуды изображает «Беломор». Видео, как в большинстве работ Шерешевского, имеет значение, но всё же не ключевое;
погасни экраны, некоторые неудобства зрителю претерпеть бы пришлось, но не фатально.
Чёрная – с эффектным вкраплением красного и приковывающим взгляд исполинским догом – сцена хороша и без видео; тёмная материя – место коллективных воспоминаний о романе.
Под мягкий, этакий ностальгически бардовский гитарный перебор (вся музыка – в живом исполнении, принадлежит постоянному соавтору Шерешевского Ванечке aka Оркестр приватного танца) образы Мастера и Маргариты примеряют – и они оказываются им впору – Андрей Максимов и Татьяна Ишматова. Впрочем, у двух других участников квартета – Виктории Верберг и Игоря Верника – роли не менее значимые.
Предсказуемо, что Верник немного погодя станет и Понтием Пилатом, и Воландом; что Максимов, пустив по лицу кровь и надев лагерный ватник, превратится в Иешуа.
А вот одна из ролей удивительной Верберг (Азазелло, кстати, тоже её) придумана не Булгаковым, а его биографией.
С самых первых минут спектакля в сюжеты романа вторгается текст жизни: Верберг играет Елену Булгакову, третью (хочется сказать, главную) жену писателя, чьи воспоминания стали равноправной основой инсценировки.
Микс фантастических М&М с реальными прототипами – очень интеллигентский и очень интеллигентный ход;
в нём и «снимаю шляпу» перед великими и их великой историей любви, и edutainment, дополняющий литературный хит нон-фикшн. В этой мемуарной линии есть свои незабываемые лицедейские перевёртыши: одна из ипостасей Верберг – игривый ласковый удав Сталин. Безумие Мастера наступает после обещания сиятельного упыря помочь.
Шерешевский не обращается за помощью к своему второму я, Семёну Саксееву, переписывавшему и Шекспира, и Чехова, и Алана Милна.
Роман сжат и сплетён с документальной прозой, но не переиначен.
В «пилатовской» части (где Верберг – Афраний, начальник тайной стражи) первым и, кажется, единственным осовремениванием становится телефонный разговор Пилата с первосвященником; трубка вольно или невольно напоминает о другой интеллигентской версии Булгакова – «фильме на Страстную пятницу» Анджея Вайды «Пилат и другие». «В дверь постучали» – синоним смертного приговора синедриона. Объявление казни переходит в кабаре «Человек смертен».
Один из сюрпризов спектакля – лаконизм и безупречный ритм; ноль длиннот и необязательных фрагментов. Из иллюзионистских сценических чудес – только стол-самоход на пятой ноге; пустяк, бессмыслица, но отлично запоминается. Большущие же романные куски излагаются в считанные минуты песнями-попурри;
они – открытое Шерешевским пятое измерение, с освоением которого великолепно справляется артистическая четвёрка;
вмещают десятки страниц без содержательных потерь.