Жамбалова и Нягань – блистательный мэтч, результатом которого стали выдающиеся работы «Звёздный час по местному времени» и «Калечина-Малечина». Югорская сказка «Мальчик и Лули» – первый спектакль, поставленный Сойжин в статусе главного режиссёра театра.
Программное высказывание: лаконичное по продолжительности, всего час десять, но колоссальное по объёму происходящего; большое сказочное путешествие, опирающееся на хантыйские и мансийские легенды, но говорящее об универсальных травмах и проблемах. Манифест театрального зрелища: за прошедший сезон крошечная сцена Няганского ТЮЗа будто обрела новые измерения; декабрьской премьере «Мальчика и Лули» предшествовали визуально ошеломляющие «Сказки Бажова», придуманные художником Мартыном Степановым и режиссёром Даниилом Роменским.
Театр, понятно, пища духовная, лучше, чем сласти, искусство для ума и сердца, однако – это знают и ценят в Няганском ТЮЗе – путь к ним лежит через глаза.
У Жамбаловой есть магический порошок, заставляющий смотреть на сцену, не отрываясь, что бы на ней ни происходило. Простое перечисление использованных приёмов – физический театр, театр кукол, фольклорное обрядовое действо, площадной театр масок и театр психологический – не передаёт визуальной магии; разлагает её на элементы, спектакль же Жамбаловой – единый организм, целостная система, из скольких бы разнородных составляющих она ни складывалась. Первые слова главного героя, деревенского мальчишки, родители которого погибают от рук кочевников-завоевателей – «Привет, мир!»
Сойжин как автор словно выступает с таким же приветствием, включая в спектакль всё, что даёт мир – или разные миры: симбиоз культурных кодов определяет спектакль.
С первых же фантазийных секунд: готовишься к незнакомой и, возможно, непонятной экзотике, а встречаешь удивительных существ в масках из берёзовой коры (в таких могли бы разгуливать на средневековых карнавалах где-нибудь во Фландрии – если бы там росли берёзы) и гротескных цилиндрах, отсылающих к петербургскому помраку Гоголя и Достоевского. Сам мальчик (Никита Волохов) – тоже оттуда, из мистического Петербурга;
по сюжету – из югорской деревни, но выглядит как Алёша из «Чёрной курицы, или Подземных жителей» Погорельского
(и «Городок в табакерке» Одоевского тоже вспоминается). Его подружка, немая девочка-сирота (Альбина Риферт) походит на воспитанниц Смольного из «Истории одного детства», недавнего московского спектакля Сойжин, тоже созданного вместе с художницей Натали-Кейт Пангилинан. Родители мальчика, ставшие после смерти птицами, продлевают цепь ассоциаций в сказочную бесконечность: на голове Папы-Лебедя (Василий Казанцев) – широкополая чёрная шляпа, пришедшаяся бы к лицу героям Гауфа или братьев Гримм, чёрные косы Мамы-Гагары (Юлия Хучахметова) – от Шахерезады и чудес «Тысячи и одной ночи». Я дал волю фантазии – и зов мальчишки «Бабушка, ау!» (кстати, бабушек в спектакле несколько, и играют их и «штатная бабушка» ТЮЗа Татьяна Спринчук, и юная Александра Казанцева) напомнил про мультяшного Дядюшку Ау. А Лесная женщина – или Женщина с сухожилиями, роль, грандиозно сыгранная, станцованная и спетая Анастасией Крепкиной – абсолютно феллиниевский образ.
Женщина с сухожилиями – первый персонаж, представляющий для странствующих маленьких сироток реальную опасность. До них детям уже повстречались одноглазые хумпалы, но те больше хотели казаться страшными, чем были такими – неуклюжие и всего по полголовы на плечах – на самом деле.
Все чудовища здесь – даже те, которые могут напугать – увлекательны;
как в великом фильме-сказке Вольфганга Петерсена «Бесконечная история»; вообще, «Мальчик и Лули» кажется наследником «Бесконечной истории» по прямой. Жамбалова фильм в виду не имела, но, не исключено, что с ним (или его литературным первоисточником) знакома автор пьесы Ольга Ранжилова. А даже если нет, и все сходства случайны, ноосфера объединяет всё. Правда, «Бесконечная история» – вещь более ясная, в карнавале же менквов, вит-хонов и калмов «Мальчика и Лули» я немного потерялся.
Про мальчика всё в целом более понятно:
это путешествие взросления, инициации, обретения смелости.
Про девочку, в финале выходящую из немоты (рифма с «Бабусей», следующим спектаклем Жамбаловой в Нягани), вышло чуть сбивчивее: суть её истории, связанной с поисками частей Священного платка, расшифровывается в пластически незабываемом эпизоде, когда пацаны-драчуны в коротких штанишках (Мирон Слюсарь и Илья Чан) становятся охотниками в чёрных бушлатах. И тут хореография Марии Сиукаевой, постоянного соавтора Жамбаловой, говорит об утрате, прощании, проклятии, скорби, но вот вербальное объяснение я упустил, отвлекшись на камеру фотографа. Да и не беда; не в словах дело.
