На миниатюрной сцене умещается несколько пространств и времён. Пролог датирован концом 1980-х, откуда рукой подать до другой буйной эпохи – ревущих 1920-х, когда советский профессор Преображенский проводил свой фантастический эксперимент по превращению пса в человека.
Театр начинается с объявления о необходимости выключить звук мобильных телефонов – по постановлению Верховного Президиума Советского Союза об использовании средств мобильной связи. Театр продолжается в подобии заброшенного ДК 1980-х, «диком месте», куда вторгается покуражиться «поганая молодёжь» – припанкованная шпана с Климом Чугункиным (Ильнур Мусин) во главе.
Куда ты привёл нас, Чугункин-герой? Морг? Логово сатанистов? Общественный туалет?
Нет, театр; неспроста авансцену в компактной и объёмной, населённой подвижными вещами сценографии Ольги Кузнецовой украшает старинная суфлёрская будка-ракушка. Спектакли Ивана Комарова – почти всегда и про театр тоже, новый, складывающийся в собачью дилогию вместе с выдающейся нагянской «Каштанкой», рефлексирует театральный мир без поддержки Чехова, остро, нахально, свежо, танцуя от театральных мотивов булгаковской повести. А мостиками к «Каштанке» становятся появление Екатерины Ермохиной в качестве помрежа, игрушечная собака и короткие личные монологи Александры Казанцевой – о запахе отца и собаке, гонявшей коров.
Но это я забежал вперёд, отвлёкся; пока на сцене из «мафона» чугункинской банды звучит Цой, «если к дверям не подходят ключи, вышиби двери плечом», чем делинквенты и заняты. Объект оказывается охраняемым,
бодрый рок пробуждает сторожа – мягкого, негрозного,
очевидно, попавшего на должность по случаю, уж точно никак не по собственному желанию. Когда не приходится обороняться от хулиганов, привечает бродячего Шарика (Илья Чан в специальном костюме и маске) и смотрит по телеку новости (про Чернобыль и то, как «агрессивные круги Запада вновь обостряют обстановку» – риторика госканалов вместе с другими приметами «совка» вернулась сегодня бумерангом). А также «Собачье сердце» Владимира Бортко; ставшая классикой экранизация приоткрывает портал в 1920-е, где чувствительному охраннику суждено стать – тоже помимо воли – профессором Преображенским.
«Собачье сердце» – часто инсценируемый текст, и акценты на героев в разных спектаклях разнятся. В недавнем хите московского ТЮЗа, спектакле Антона Фёдорова, доминировал Шариков – Андрей Максимов, идеально влившийся в чудаковатую фёдоровскую вселенную, точнее всех почувствовавший и принявший её абсурдистское брожение. У Комарова главный герой – тот самый сторож, угодивший во временную воронку, перенёсшийся из горнила перестройки в ревущие 20-е и преображённый фантомами революционного прошлого в светило экспериментальной науки. Маленький человек, растерянный советский интеллигент, волею активной общественности назначенный профессором – выдающаяся роль Андрея Ушакова. Он играет все оттенки уязвимости и оторопи - и от перелома времен, и от первого в жизни попадания в театр; Тогда как другие герои – пёстрый, разномастный хор – напротив, бравируют всеми оттенками силы. Няганский ТЮЗ – тот редчайший театр, где проходные спектакли, как и везде, иногда возможны, но вот проходных ролей не бывают; актёры и актрисы тут уникальные,
и я правда не понимаю, как это у них получается – сохранять достоверность в любых, включая самые гротескные, ситуациях.
Мусину достанется ещё одна ипостась – самой зловещей и верховной власти из всех возможных: под живую гитару Айвара Хучахметова и музыку композитора и саунд-дизайнера спектакля Яна Кузьмичёва (выдерживающего баланс между электроникой, джазовым ретро и гитарным роком) он пыхает сталинской трубкой-мигалкой и вызывает автора, Михаила Афанасьевича, на телефонный разговор;
замечательно инфернальный момент, и лучшего проводника в булгаковскую дьявольщинку, чем Сталин, не найти.
Уверенность доктора Борменталя (Василий Казанцев) подкрепляется немецким акцентом: зарубежный человек у человека советского вызывает неистребимый пиетет.
Сила швейцара Фёдора (Даниил Суворков) – сила охранника-держиморды по призванию, такие охранниками не становятся – рождаются. Про сплочённый, коллектив Швондера (Дмитрий Дроздов плюс Мирон Слюсарь, Никита Волохов и Александра Кожевникова) всё понятно – берут не умением, а числом; топочут, маршируют и устрашающе поют «Полюшко-поле». Даже кухарка Иванова (Марина Дроздова) и захарассенная Шариковым стенографистка Васнецова (Альбина Риферт) не теряются в лихих временах и обстоятельствах; спасаются витальностью. Ну а Шариков Ильи Чана – натуральное и победительное, как положено, хамло; не лишённое, впрочем, дикарского обаяния. До поры – то есть, примерно до середины спектакля – я опасался, что Комаров поступит совсем радикально и оставит Шарикова бессловесным существом,
назло всем, кто пришёл на собачку говорящую посмотреть.
Опасался, потому что жаль было бы не увидеть Чана без маски; выдохнул, когда появился настоящий Полиграф Полиграфыч. И оригинальное «Собачье сердце», при всех нововведениях, Комаров не забывает, зритель не будет обманут. Для меня же подготовили гениальную пасхалку: Никита Волохов в обличье 51-летней пациентки Преображенского молит об омоложении, потому что оно ей надо ради последней страсти, негодяя Рутковского, о котором знает вся Москва. Весёлая штука театр.
Это «Сердце» – система лабиринтов, машина времени, смешной и тревожный сон побитого панками Филиппа Филипповича.
Насколько потешное и страшное рядом, можно проиллюстрировать на кошачьих мотивах спектакля. Вот один из пациентов профессора щеголяет в кальсонах с кошками; вот Александра Казанцева обращается кошечкой в сюрреалистической сцене под «Плот» Юрия Лозы. Но вот, под апокалиптическую информацию о столкновении Земли с небесной осью, откуда-то из-под небес падает мёртвая чёрная кошка. И балаган, начавшийся с уморительной – собачья шерсть сбривается клочьями – операции, обрывается с падением кипы бумаг, брошенной отчаявшимся профессором на пол. И кодой-реквиемом звучит отменный кавер песни «Кино» – Юлия Хучахметова поёт «Мама, мы все тяжело больны». Расставляет всё по местам: «Собачье сердце» – не про минувшие сломы времён, не про прошлое.
