Камерное сумеречное бдение на четверых исполнителей; у всех, кроме Дмитрия Агафонова, по несколько ролей; режиссёр тоже играет – саму себя и мнимого демиурга происходящего
«Среда 21» – локус авторского театра, репертуар складывается из уникальных вещей,
но есть одно, что объединяет предельно непохожие работы Дмитрия Волкострелова или Бориса Павловича, Полины Кардымон, Нади Кубайлат или Андрея Родионова с Екатериной Троепольской. Все так или иначе обращаются к зрителю напрямую – к чему располагает само интимное пространство «Среды»; все в той или иной степени строятся как диалог с залом – или его (великая) иллюзия. Елизавета Бондарь решительно разрушает четвёртую стену в самом начале – выходя на сцену в роли самой себя, представляющей проект, написанный вместе с драматургом Александром Плотниковым, «большим любителем древнегреческих философов». Коротко рассказывает о герое, Витеке Длугоше, заимствованном вместе с основными событиями из киносценария и фильма Кшиштофа Кесьлёвского «Случай» (сейчас, кстати, неожиданный сезон Кесьлёвского – в кинотеатрах идёт каннский конкурсант, фильм Асгара Фархади «Параллельные истории», снятый по мотивам «Декалога»).
И предлагает случай испытать – поиграть в орлянку старой, отчеканенной в 1956-м, в год рождения Витека, польской монеткой. Если выпадет решка, спектакль начнётся, если орёл – все разойдутся по домам, получив деньги за билеты. Но выбор, мы понимаем, мнимый; что бы ни выпало, хоть на ребро грош встанет, спектакль всё равно сыграют – уж наверняка Бондарь и Плотников придумали выходы на все случаи.
Игральные кости помогают определиться с музыкой – выбрать одну из шести запланированных режиссёром музыкальных композиций.
Тоже, похоже, иллюзия: треки с миньонов фирмы «Мелодия», запускаемых на настоящем виниловом проигрывателе, трансформируется в звучащий уже из театральных динамиков гипнотический саундтрек Олега Макарова – вкрадчивую электронную колыбельную. Повествование, его заданный Бондарь-рассказчицей тон тоже напоминают сказку на ночь; и сцена – сумеречная зона, точно не явь, пусть и разыгрываются на ней варианты подлинных, укоренённых в реальности ХХ века судеб.
Планшет – чёрная каменистая земля, угольный бассейн (Бондарь также художник спектакля). Потому что – всему есть материалистическое объяснение – социалистическая Польша ставила рекорды по добыче древесного угля; а ещё потому, что уголь этот – то, что дошло до нас от тех времён, когда на планете царили динозавры; чёрный повод задуматься, насколько значимы наши большие и маленькие решения и не было ли всё предопределено уже в момент Большого Взрыва (ну или божественного творения; каждому по его вере). И потому, что это красивая сюрреалистическая графика, органично дополняющая призрачный свет и сомнамбулическое актёрское существование, максимально далёкое от кинематографического психологического реализма «Случая»-первоисточника.
Поверхностный реализм точно не про спектакли Бондарь; но и в фантазийных эмпиреях она не витает.
Её «Случай» – политический спектакль; едва ли не в большей степени чем фильм, пролежавший на польской полке вплоть до перестройки у Большого Брата, в СССР.
Дмитрий Агафонов – Витек – актёр МТЮЗа, где Бондарь поставила выдающуюся «Пятую печать», которую считает первой частью своей неслучившейся кинотеатральной трилогии. Второй должен был стать спектакль «Мефисто» – версию фильма Иштвана Сабо об актёре в гитлеровской Германии выпустить не дали (вот уж точно не случайность), но «Случаю» повезло; оказался счастливым. Агафонов – на сто процентов единомышленник Бондарь; безупречно чувствует стиль, в котором создаётся утрированный, напоминающий этакий мультфильм для взрослых спектакль.
Его Витек – родом из анимации; забавный, отчего и трогательный, мультперсонаж.
Софье Щербаковой отданы все женские роли, Борису Алексееву, с которым Бондарь поставила грандиозного «Принца Гомбургского» в воронежском Никитинском театре – все мужские. От отца героя, тихони снаружи и бунтаря в душе, до партийного зубра Вернера, стоически пережившего репрессии (и положившего на алтарь коммунистической веры личную жизнь, а также ум, честь и совесть). Алексеев чёртиком-лицедеем меняет регистры, превращаясь из человека-тени, дни которого сочтены, в бурлескного номенклатурного искусителя, вербующего Витека в сексоты – в одном из вариантов его судьбы. Или в импозантного пастора, знающего наизусть Мандельштама (привет Воронежу?) – в другом.
По Кесьлёвскому, всё меняется в зависимости от того, успевает герой на поезд или нет; в трёх альтернативных биографиях Витек оказывается либо диссидентом, либо карьеристом, либо обывателем – ни туда, ни сюда, вне общественной деятельности. Финалы жизней Витека в фильме и спектакле разнятся, но тут я без уточнений, чтобы без спойлеров. Отличается от фильма и финал в целом: Бондарь придумывает четвёртый вариант – чисто про искусство и его спасительную силу.
Утешительный финал, притом, что в самих историях утешительного чуть.
Фильм, снятый в 1981-м (после победы Кесьлёвского на ММКФ 1979-го года), вышел в 1987-м – и произвёл фурор; режиссёр попал уже в каннскую номенклатуру, а эхо «Случая» отчётливо слышится во многих поздних хитах; оказал, что называется, влияние.
Но и «Беги, Лола, беги», и «Осторожно, двери закрываются», и, например, «Господин Никто» вдохновляются его, скажем так, вневременной, метафизической стороной, его «эффектом бабочки». Оставляя в стороне социальную составляющую – проблему выбора, перед которой оказывается гражданин тоталитарного государства.
А трилогия/дилогия Бондарь как раз об этом; об обычных людях, которым выпало жить во времена унизительной несвободы.
И сколько бы это запечатлённое на сцене «советское» прошлое ни казалось сном, ничего более нестоящего не придумать.
© Фотографии Екатерины Краевой предоставлены пресс-службой театра