Версией «Иванова» современные театральные классики продолжают чеховский эксперимент, начатый в 2024-м спектаклем «Чеховъ. Вишнёвый садъ. Нет слов!» Старая орфография в названиях – как новация, обещает не старину – изыск.
Старина – достоверная, живописная, даже уютная – в наличии: на авансцене – комната с камином, одновременно и театральная, и гиперреалистичная комната в доме уездного помещика. За стеной и дверьми остаётся бóльшая часть сцены– не игровое пространство, но чёрная пустота, что для чеховского мира имеет значение:
такую глухую бездну, видимо, и чувствует (и это последнее, что он чувствует) оказавшийся в безысходном кризисе главный герой
(быть может, самый отчаявшийся, самый тёмный герой чеховской драматургии). Начало, однако, забавное: явление двух крыс, прошмыгивающих к сцене по тем же проходам зрительного зала, по которым в «Чеховъ. Вишнёвый садъ. Нет слов!» носят чемоданы. Не сразу и вспомнишь, что повод включить крыс в действие подкинул сам Чехов, у которого крыс из «Ревизора» вспоминает товарищ и заимодавец Иванова Лебедев (Андрей Шибаршин). Шутка мастера (а в комедии Женовач понимает как мало кто, см. хотя бы относительно недавний «Мандат»), интригующий жест, театральная вольница как она есть. Дальше всё, в целом, по тексту драмы, только с некоторым умалением действующих лиц, короче и быстрее – четырёхактное сочинение укладывается в час тридцать пять без антракта. И с краеугольным отступлением от канона: Иванов (Алексей Вертков) здесь до поры, до самой финальной поры лишён голоса и почти обездвижен.
«Иванову» к экспериментам не привыкать. Юрий Бутусов в МХТ запускал историю задом наперёд, от четвёртого действия к первому (зачем, убей Бог, я не понял). Тимофей Кулябин в Театре Наций перенёс действие в наше время (толково и удачно). Женовач же буквально материализует кризисное состояние Иванова: утративший волю к жизни человек в молчании валяется на диване. Все полтора часа. Ему досаждают советами и предложениями, мучают признаниями, пристают с делами, деньгами, любовями и иными вопросами и сердечными переживаниями. А он упорно молчит; ворочается, переворачивается с боку на бок, зарывается лицом в подушку, но никак не реагирует на взывающих к нему.
Кажется, никто настолько радикально не инсценировал чеховскую некоммуникабельность;
тут разлад и с миром, и с собой, возведён в квадрат; разлад – в лоб. А Вертков совершает актёрский подвиг.
Другим исполнителям ненамного легче: каждый выход – как сольный номер,
диалог в отсутствие собеседника и в присутствии четвёртой стены, не позволяющей напрямую обращаться к зрителю.
Хотя именно ему предназначены все слова, слова, слова – свидетельские показания на воображаемом процессе, где на ложе подсудимого – Иванов. Скованный не наручниками – собственным безволием; иногда это чертовски знакомое состояние, и в лучшие, в самые острые моменты спектакль физически ощутимо его рефлексирует.
В формате почти концертного исполнения пьесы попадание в цель – когда электризуется не контакт, но тотальный дисконнект между героями – как мало где зависит от актёрской химии, лабильности и эмоциональной меткости. Профессионализм «Студии театрального искусства» по умолчанию, но лишь его не всегда достаточно для того отчаянно минималистичного постановочного решения, что придумывает Женовач (цепь остающихся без ответа монологов разрывает только один зрелищный ход – трагический союз похорон и свадьбы). И в итоге,
как на концерте, выбираешь любимых артистов, чьи партии прозвучали; у кого сложилось не только с дельно произнесённым классическим текстом.
Мой топ – Татьяна Волкова в роли жены Иванова Анны Петровны и Никита Исаченков в роли управляющего Боркина. Их анти-диалоги с Ивановым складываются убедительнее всего. Видишь и отражение Иванова: как вы там, Коля-Николя-Николай Алексеевич, на диване не прячьтесь, всё с вами ясно. И сложного, многополярного героя: Боркин тут не такой гротесковый прохиндей, каким часто бывает, грустный живчик со своим обаянием и своей правдой, Анна Петровна – не только страдающая (от нелюбви мужа, предательства родителей и чахотки) жертва, человек редкой силы и красоты.
А Иванову, конечно, лучше было бы не возвращать дар речи до конца. В финале Женовач словно идёт на попятную – смягчает постановочный радикализм и даёт герою возможность высказаться.
Эти слова звучат как приговор;
взвесив все свидетельства и выслушав нервический спич оторвавшего голову от подушки лежебоки, думаешь, какой же, на деле, гадкий эгоист этот Иванов. Какой же вы, батенька, мудак. Надо бы посочувствовать, а не выходит. Может, так и задумано. Чехов же очень жестокий автор.
© Фотографии Александра Иванишина предоставлены пресс-службой театра